Наша сегодняшняя “прогулка” - по Кёнигсбергу Льюиса Кэрролла. Да-да, того самого Льюиса Кэрролла, который написал “Алису в стране чудес”.
В своей жизни Кэрролл совершил одно-единственное путешествие. Надо ли удивляться тому, что он ездил в Россию ЧЕРЕЗ КЁНИГСБЕРГ?! И именно после этой поездки он написал “Алису в Зазеркалье” - вторую часть “самой сумасшедшей книги на свете”!
Любитель девочек
Чарльз Лютвидж Доджсон, которого все знают под псевдонимом Льюис Кэрролл, появился на свет 27 января 1832 года в маленькой деревеньке Дэрсбери в графстве Чешир Доджсона. Мать его звали Фрэнсис Джейн Лютвидж. 
При крещении мальчик получил имя Чарльз в честь отца и Лютвидж - в честь матери. Позже он перемешал слоги своих имён и фамилий, латинизировал результат: Ludovicus Carolus, затем вновь его англизировал - и получил Lewis Carroll, тот самый псевдоним, под которым его найдёт мировая слава.
Позже у Чарльза появятся ещё семь сестёр и три брата.
Все дети в семье Доджсонов получали домашнее воспитание: отец обучал их закону Божьему, словесности, основам естественных наук и “хронологии” (т.е. истории). Какое-то время Чарльз посещал грамматическую школу Ричмонда, затем поступил в Рагби-Скул, где учителя отметили выдающиеся способности мальчика к богословию и математике.
В мае 1850 года Доджсона зачислили в Крайст-Черч-колледж Оксфордского университета, и в январе следующего года он переехал в Оксфорд на постоянное жительство. Он обитал в небольшом уютном доме с башенками, сам иллюстрировал рукописные журналы, которые издавал для своих братьев и сестёр. Позже он познакомился с искусством фотографии - и начал “колдовать” по ночам. Снимал он чаще всего детей. Особенно девочек, что смущало и его современников, и более поздних критиков и биографов, склонных подозревать Доджсона в педофилии.
Дочка ректора
Колледж Доджсон закончил с отличием по двум факультетам: математике и классическим языкам, что было редчайшим случаем. Одарённого юношу оставили работать в Оксфорде, а осенью 1855 года ему, 23-летнему (!), предложили должность профессора математики одного из оксфордских колледжей.
В те годы обязательным условием профессиональной научной работы было принятие духовного сана и обета безбрачия. Доджсон некоторое время колебался. Он опасался, что из-за принятия духовного сана ему придётся отказаться от любимых занятий - фотографии и посещения театра.
А вот безбрачие Доджсона не смущало: он с детства не отличался привлекательностью, плохо слышал на одно ухо, имел серьёзные дефекты дикции (чтобы их скрыть, читал лекции отрывистым, безжизненным голосом), избегал знакомств... Общение со взрослыми барышнями ввергало его в ступор, он буквально терял дар речи и покрывался уродливыми красными пятнами...
Зато с маленькой девочкой Алисой Лидделл, дочкой ректора Крайст-Черч-колледжа, он мог разговаривать часами. Он катал её на лодке по Темзе и рассказывал те самые странные и прекрасные истории, которые легли потом в основу “Алисы в стране чудес”.
Порочная страсть
Маленькие сёстры Алисы - Лорина, Рода, Эдит и Вайолет - также были ему интересны. Он развлекал их речными прогулками, фотографировал (именно коллекция фотографий этих девочек, обнаруженная после смерти Кэрролла, и заставила говорить о его порочной страсти к “нимфеткам”, хотя фото, в сущности, даже не эротичны). Ну а Алиса, как известно, в июле 1862 года уговорила “дядю Чарльза” записать историю про неё и её любимую кошку Дину.
Он так и сделал. А затем, по совету приятелей, добавил ещё несколько сюжетов - и опубликовал “Приключения Алисы в Стране чудес”.
А в 1867 году Доджсон - к крайнему изумлению всех, кто его знал, - предпринял длительное путешествие. В Россию. Почему именно в Россию отправился он, никогда ранее не покидавший Англию и вообще почти не выбиравшийся за пределы Оксфорда?! Наверное, именно в силу парадоксальности своей натуры. “Что может быть парадоксальней России?” - так, вероятно, думал создатель Безумного Шляпника.
Маршрут пролегал морским путём из Лондона до Кале, затем от Кале до Брюсселя и был “скучным и однообразным”. Первые “весёлые моменты” появляются в “Дневнике путешествия в Россию в 1867 году”, когда Доджсон-Кэрролл пересекает границу Германии.
“Deutsches Haus”
Кэрролл неутомимо ищет парадоксы во всём, с чем ему приходится сталкиваться. Через Данциг он отправляется в Кёнигсберг (в компании с преподобным Лиддоном, который сто раз пожалел за время путешествия, что связался с Доджсоном-Кэрроллом).
“Ландшафт между Данцигом и Кёнигсбергом, - замечает Кэрролл в “Дневнике”, - чрезвычайно уныл. Неподалёку от Данцига мы проехали мимо дома, на крыше которого свили гнездо какие-то больше длинноногие птицы. Я думаю, что это аисты, поскольку, как сообщают немецкие книжки для детей, именно аисты вьют гнёзда на крышах и выполняют глубоко моральное предназначение, унося непослушных детей”.
В Кёнигсберге Кэрролл остановился в гостинице “Deutsches Haus” - судя по всему, на Театерштрассе (ныне не существует, находилась между гостиницей “Калининград” и корпусом БФУ). “Deutsches Haus”, как и “Замковый отель” на Шлоссштрассе, и “Берлинский двор” на Штайндамме, считался заведением высшего класса, номера в нём стоили дорого. Все они имели высокую степень комфорта, в гостинице размещались винный и пивной рестораны, где вечерами выступал популярный городской оркестр.
Зелёный попугай
Более скромные гостиницы были Кэрроллу и преподобному Лиддону куда больше по карману, особенно, если учесть свойственную Кэрроллу прижимистость. Но он решил потратиться - раз в жизни!
В “Deutsches Haus” имелся зелёный попугай. Кэрролл сказал ему: “Славный попка!” Но тот лишь наклонил голову набок. А подошедший слуга важно изрёк, что попугай не знает ни английского, ни немецкого, а говорит лишь на родном языке. То есть по-мексикански. Кэрролл впечатлился.
А в пол-одиннадцатого ночи он впечатлился ещё больше.
“Услышав какой-то писк на улице, я выглянул и увидел полицейского (или существо того же типа), совершавшего обход. Он медленно шагал посреди мостовой, останавливается через каждые несколько ярдов, подносит ко рту какой-то музыкальный инструмент, извлекая из него звуки, весьма похожие на звуки детской дудочки. В Данциге я также слышал в полночь эти звуки и приписал их маленьких бродяжкам”.
В Кёнигсберге Кэрролл и Лиддон провели несколько дней. Кэрролл писал:
“Так как Лиддону нездоровится, я вышел и побродил по городу один. И среди прочего поднялся на башню Альтштадт Кирхе, оттуда открывался весьма неплохой вид на весь город. Поиски церковного сторожа, у которого был ключ, и его допрос, когда мы поднялись на башню, относительно различных объектов городского пейзажа, оказались тяжким испытанием для моего весьма слабого немецкого. Те места города, которые я посетил, были довольно обычными, однако позже обнаружилось, что в самую старую часть города я не попал”.
Официанты и горничные
“Вечером мы провели более двух часов в казённом саду Burse Garten, слушая чудесную музыку и наблюдая, как развлекается местная публика, делавшая это весьма сосредоточенно и серьёзно. Те, кто постарше, устроились вокруг столиков (на 4-6 человек), причём женщины - с рукоделием в руках, меж тем, как дети, взявшись за руки, бродили по саду группками в 4-5 человек.
Вокруг сновали официанты, бдительно высматривая, не желает ли кто-нибудь сделать заказ. Но, насколько можно было судить, почти никто не пил. Всё было тихо и чинно, словно в лондонской гостиной. Казалось, все друг друга знают, и в целом всё выглядело более по-домашнему, чем то, что мы наблюдали в Брюсселе”.
“Остановившись в “Deutsches Haus”, мы получили одну необычную привилегию - мы можем звонить в колокольчик столь долго и так часто, как нам того хочется: для прекращения производимого нами шума не предпринимается никаких мер. В среднем горничная является через пять-десять минут после сигнала. А для того, чтобы получить требуемый предмет, необходимо от 30 до 45 минут”.
Фейерверки и перчатки
“Весь день мы провели на ногах, осматривая город; записывать особенно нечего, разве, пожалуй, то, что на некоторых лавках вывески писаны по-немецки, а потом повторены древнееврейскими литерами. Вечером я отправился в театр, который здесь в целом неплох, а что до пения и некоторых актёров, так и вовсе отменён.
...Должно быть, два самых продаваемых товара в Кёнигсберге, которые видишь едва ли не во всех лавках, это перчатки и фейерверки. Тем не менее, я встречаю здесь немало господ, которые ходят по улице без перчаток. Возможно, они имеют обыкновение надевать их только в тех случаях, когда пускают фейерверки”.
Утром 26 июля Кэрролл и Лиддон посетили Кафедральный собор, “прекрасное старое здание” и поездом в 12.54 отбыли в Санкт-Петербург.
От России у Кэрролла осталось гораздо больше впечатлений. Это и “необычная ширина улиц в Санкт-Петербурге”, и экипажи, которые на дикой скорости “мчатся во всех направлениях и совершенно игнорируют опасность сбить кого-нибудь”, и огромные освещённые вывески магазинов, и гигантские соборы и церкви, и их купола, выкрашенные в синий цвет и покрытые “золотыми звёздами”, и “совершенно непонятный язык”...
Поросёнок с пирожками
Особенно Кэрролла потрясло причастие “защищающихся”, которое он специально записал английскими буквами: zashtsheeshtshayoushtsheekhsya.
Но Кэрролл невольно сопоставлял то, что видел в России, не с Англией (видимо, по причине полной несопоставимости!), а с Кёнигсбергом.
“Неподалёку от Адмиралтейства, - записывал он в “Дневнике”, - стоит великолепная конная статуя Петра Великого. Нижняя её часть представляет собой не обычный пьедестал, а как бы дикую скалу, оставленную бесформенной и необрезанной. Лошадь поднялась на дыбы, а у её задней ноги извивается змея, которую, как мне кажется, лошадь топчет копытами. Если бы этот памятник был воздвигнут в Кёнигсберге или Берлине, то Пётр, несомненно, непосредственно участвовал бы в умерщвлении чудовища. Здесь же он не обращает на змею никакого внимания: принцип умерщвления живых тварей, из-за которого немецкие города выглядят, как бойня доисторических животных, в России не признан...”
Кухня в России нравится Кэрроллу гораздо больше немецкой - он даже записывает меню “истинно русского обеда с русским вином”, тщательно фиксируя: soop ee piraskee (суп и пирожки), parasainok (поросёнок), asetrina ee marojenoi (осетрина и мороженое). А потом... видимо, под впечатлением от чужой речи, опять вспоминает несчастного зелёного попугая, говорящего только по-мексикански. И даже собирается выучить несколько мексиканских фраз, чтобы вернуться в Кёнигсберг и “утешить страдальца”!
...Ну а затем Кэрролл и Лиддон отбывают на родину.
Воспаление лёгких
Специалисты, изучающие творчество Кэрролла утверждают, что Страна Чудес - это Оксфорд. 
Все - от кроличьей норы до дерева, на котором сидел Чеширский кот - будто бы взято Кэрроллом из окружающей его оксфордской действительности. Но... “Алису в Зазеркалье” он пишет в 1871 году, а именно эта книга превращает его из известного детского сказочника в “крёстного отца современной европейской литературы”. Именно после путешествия в Россию - через Кёнигсберг! - Кэрролл разрушает правила логики и языка. Уж не слово ли “защищающихся”, записанное латинскими буквами, убедило его: в языке ВСЁ возможно. Всё невероятное - очевидно, а неправильное - правильно.
...Ну а дальше - до конца жизни Кэрролл преподавал в Оксфорде, писал юмористические стихи и “математические курьёзы”, а зимой 1898 года заболел гриппом. Получил осложнение - воспаление лёгких, от которого и скончался. Оставив потомкам и тайну своих - до конца так и неразгаданных - книг... и пикантную тайну своего влечения к юным Алисам. Впрочем, до Набокова с его “Лолитой” ему, жившему в викторианской Англии, было о-очень далеко.
А наши “прогулки” - продолжаются.
Д. Якшина
