Новые колёса

“МАТРОССКАЯ ТИШИНА”, “КРЕСТЫ” И ДРУГИЕ… За три недели депутат Рудников побывал в пяти СИЗО

 

На днях мы получили письмо от Игоря Петровича Рудникова, учредителя “НК” и депутата Калининградской областной Думы. Письмо “оттуда”. Из-за решетки. Сколько таких писем - на тетрадных листочках в клеточку - пришло в редакцию за время существования нашей газеты! Но разве могли мы подумать, что ВСЕ ЭТО коснется нас, да еще так близко и непосредственно?! Что ТАМ окажутся Игорь Рудников и Олег Березовский - журналисты, правозащитники, парламентарии? Что их, “виновных” разве что в том, что выражение “свобода слова” они восприняли не как условную фигуру речи, РЕАЛЬНО проведут по “кругам ада”? И будут РЕАЛЬНО держать за решеткой вот уже ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ДНЕЙ?!

Псков. Суд.

...Мы публикуем письмо Игоря практически без комментариев: они излишни. Отметим лишь: те, кто стремился сломать Рудникова и Березовского, устроив для них показательный “экстрим-тур” по самым суровым и знаковым СИЗО Российской Федерации, просчитались. Игорь и Олег - сильнее предложенных им обстоятельств. Потому что на их стороне - правда.

Итак, напомним: “хождение по мукам” началось с того, что вечером 9-го апреля Олег Березовский вышел из дома, направился в редакцию и... пропал. Мобильник его молчал.

Начались поиски Березовского - в принципе, где его искать, было уже ясно.

Игорь пишет:

9 апреля, когда задержали Олега, мы позвонили дежурному СИЗО на Ушакова. Он ответил: “Сидит здесь ваш Березовский, улыбается”. Олег накануне купил себе новый костюм-”тройку”, на суд. Вот в этом костюме Олега и арестовали - его караулили около дома, потом довели до остановки около “Юности”, туда и подъехал “воронок”.

Потом мы обратили внимание на легковушки под окнами редакции - в них сидели милиционеры в штатском. Чуть позже в газету позвонил наш читатель: “Я работаю в УВД. Но считаю своим долгом предупредить Рудникова. Пусть он один не выходит на улицу. Готовится провокация...” К ночи улица Черняховского опустела, милиционеры рассредоточились, а одна машина простояла до утра под дверью.

На перекрестке Пролетарской и Черняховского всю ночь стоял гаишник. Ждал. Я не стал ехать домой - чтобы не увеличивать число избитых милиционеров. 22-х вполне достаточно. А то подумали бы еще, что я пытаюсь скрыться, устроили погоню и при задержании пострадали бы человек 20 в форме. (А может, они хотели, чтобы именно так и случилось?)

В общем, сотрудники милиции ждали до 15.30 следующего дня. А потом сами пожаловали в редакцию. И хотя руководивший арестом полковник Проскуряков (еще недавно начальник угрозыска области) сказал, что меня отвезут в Ленинградский РОВД, повезли меня в СИЗО №1 (“централ”). После обыска отобрали ремень, часы, деньги (1500 руб.) и цепочку с крестиком. Да, еще свитер. Он вязаный - а вязаный нельзя. “Может, вы его распустите, свяжете веревку - и того... Или сделаете “дорогу” (связь с соседней камерой через зарешеченное оконце).

Ага. Я только об этом и думал.

...Потом меня сфотографировали - в профиль и анфас, сняли отпечатки пальцев (на очень долгую память), сделали флюорографию, взвесили, измерили рост, врач осмотрел (нет ли побоев), медсестра взяла кровь из вены (одноразовым шприцем).

Санкт-Петербург. “Кресты”

- Вот, смотрите, при вас распаковываю. Новенький...

Затем конвойный отвел в кладовую. Выдали матрас, две простыни, подушку (ватную), зубную пасту и щетку, мыло, туалетную бумагу, алюминиевые миску, кружку и ложку.

“Поселили” меня в камеру №14 на первом этаже. Камера двухместная, но я в ней находился один. Через два дня меня перевезли в СИЗО №3 (в пос. Колосовка) при местной колонии. Везли уже в автозаке (“воронке”), в так называемом “стакане” - стальном ящике (50х60х150) без окон. Правда, мне успели уже принести первую передачу - в т.ч. спортивный костюм, белье, продукты. Разрешили передать и электробритву (“Вообще-то нельзя. Но вы же не станете делать себе татуировки”).

Сразу после “размещения” в камере предложили сходить в баню. Так называется большая комната в подвале со множеством душевых. Хороший напор, горячая вода - стало легче на душе и веселее.

Никаких контактов с другими сидельцами. Все очень строго. Прежняя жизнь враз закончилась - тебе оставляют только фамилию, год рождения и “твою” статью УК. У меня их аж четыре - и все “экзотические”. Во всех СИЗО и на этапе, когда тебя бесконечно проверяют и ты обязан представляться (Рудников, 1965-й год, статьи 129, 130, 318, 319), конвойные и надзиратели удивлялись: “Что это такое? Что за статьи?..”

После объяснения кивали: “А-а... Политический...”

Шок - это по-нашему

В день ареста я ничего не ел. Еда не лезла в горло. Как я внутренне ни готовился к самому худшему, тюрьма - это шок. А шок - это по-нашему, по-российски. В смысле, от сумы и тюрьмы... Причем, неважно, первый раз или пятый. Я видел потом бывалых, только доставленных в “сборник”. Они нервно курили сигарету за сигаретой и без умолку говорили.

В моей камере оконце с двумя решетками (руку не просунешь) под самым потолком. Оконце выходит во двор, где с подъема (6.00) до отбоя (22.00) гремит музыка - “Love-радио”. Первые два часа эта дискотека звучит как недоразумение, как “Виагра” на похоронах. Потом она просто угнетает и не дает сосредоточиться. Я затыкал уши ватой из матраса - не помогает.

И. Рудников на заседании Калининградской областной думы

На следующее утро - в 7 часов - распахнулось квадратное окошко (“кормушка”) в двери камеры - в нем возникло лицо юного зека (“баландаря”): “Кушать будете?” Я получил полбуханки серого хлеба (такой пекут в армии) и порцию ячневой каши. На обед был рассольник с курицей. Я решил попробовать, сколько же там будет курицы. И тут меня ждал удар наповал: в тарелку “баландарь” насыпал полкурицы. Правда, по насыщенности бульона я понял, что эта половина была единственной на весь этаж или даже на весь следственный изолятор. Оставалось только сожалеть, что я отказался от второго.

...В четверг распахнулась дверь камеры, и надзиратель скомандовал: “С вещами на выход”. Куда ведут-везут подследственного - он узнает самым последним. Я подумал, что начинается путешествие в Псков. Но поездка в “стакане” была недолгой. Около часа.

Снова обыск, осмотр врача, снова матрас и все остальное - и новая камера. На этот раз №34. Я снова сижу один. По соседству сидят сотрудники милиции, сотрудники налоговой и другие “силовики”. Во время ежедневной часовой прогулки в дворике они много шутят; я слышу, как они переговариваются между собой: “Колись, куда взятку заныкал?” - “Да разве ж это взятка?! Десять тысяч рублей...” - “Надо было миллион брать!”

В СИЗО №3 есть замечательный “восьмой дворик”, там установлены настоящая “шведская стенка” и труба-турник. Туда я хожу по очереди с милиционерами, через день. Немногие знают, что возможность позаниматься спортом, согласно инструкциям УИН, - это поощрение.

В камере отжимаюсь от пола. Впервые за много лет появилась возможность отоспаться и почитать книги. Но в СИЗО плохой сон. Одолевают мысли, жесткое ложе (у кровати вместо сетки стальные полосы). И свет в камере горит всю ночь. В библиотеке - книги советской эпохи, можно даже встретить “Целину” Брежнева. Я прошу классику - мне приносят Грэма Грина, Диккенса, Драйзера, Тынянова.

Я не страдаю от одиночества. На меня ходят смотреть (под разными предлогами), наверное, все сотрудники следственного изолятора. Людям не верится. Они держатся официально, не произносят лишнего слова, но видно, что они впечатлились. “Тот самый...” - слышу я, когда закрывается тяжелая железная дверь. За внешней сдержанностью этих профессиональных “сидельцев в форме” (в принципе, они тоже сидят, такая у них работа) угадывается недоумение. Отношение их ко мне сочувственное. Они все понимают, но служба есть служба.

Самый несчастный в тюрьме тот, кому не приносят передач. И дело не в том, что передают с воли - сало, печенье или дорогую колбасу с фруктами и конфетами. Важно, что тебя помнят, ждут. А эти продукты - как кусочек утраченной свободы, частица домашнего тепла и любви близкого человека. В псковском СИЗО со мной в камере оказался бывший детдомовец. С женой развелся, и никто его не навещал. Поэтому я удивил и испугал своих близких, когда попросил включать в посылки сигареты, побольше черного чая и сало (ничего этого я не потребляю).

В Калининграде-Колосовке я просил отдавать часть передаваемых мне припасов (шоколад, печенье, апельсины) увиденным мною однажды подросткам. Дети в тюрьме. “Малолетки”. Жутко. Одному на вид было лет 12 - такой он маленький и худосочный, стоял у стены под присмотром дюжего конвоира. Когда я “съезжал” из “третьего” СИЗО, мне сказали, что этот малыш средь бела дня два раза пырнул ножом в живот пенсионерку и вырвал из рук дешевый мобильник.

“С вещами на выход”

27 апреля мне снова скомандовали “С вещами на выход”. Снова обыск, снова “воронок” и место в “стакане”. На этот раз на меня надели еще и наручники. Мельком я увидел в соседней “клетке” Олега Березовского. Нам предстояла дальняя дорога.

Час пути, час тесноты и духоты - и ухо уловило звук взлетающего самолета. Ага, мы в Храброво. Наш “лимузин” вырулил прямо на аэродром, к трапу “ТУ-154”. Еще два часа ожидания. Наконец, нас поочередно выводят на воздух, и мы в сопровождении четырех конвоиров поднимаемся на борт “тушки”. Салон пуст, нас размещают в самом хвосте. Наручников не снимают. Даже во время приема пищи. Потом запускают пассажиров. Люди нас узнают, говорят: “Держитесь! Хорошая у вас газета”.

Игорь Рудников

Оказывается, мы летим не в Питер (откуда ближе всего до Пскова), а в Москву. Такую экскурсию нам решили устроить в Калининградском УВД. Экскурсию по тюрьмам и этапам России.

В столице у трапа нас ждет тюремная “Газель” (вот какие у депутатов привилегии). Теперь в “стакане” сидит Олег, а я - в более просторной “клетке”, из которой даже видно кусочек окна. В Москве пасмурно, мелькают вереницы машин, дома... Подолгу стоим в пробках. Охранник говорит, что нас везут в “Матросскую тишину”.

...В тюрьме никто никуда не спешит. Нас с Олегом раскидывают по разным камерам-”сборникам” (мы “подельники”, и нам общаться запрещено, хотя почти год нахождения под тем же следствием это не возбранялось). В моем “сборнике” (грязной, холодной комнате с бетонными полами) уже находится один обитатель. Молодой человек лет 20-22. Он прилично одет. Курит. Минут через пять, следом за мной, появляется мужчина с “челночной” сумкой. Ему уже за тридцать. Он держится уверенно. У молодого просит сигарету, у меня - минеральной воды. Начинает расспрашивать. Первый вопрос: какая статья?

“Челнок” пришел с этапа. Его привезли из Питера в “Столыпине”, специальном тюремном вагоне. Уже был судим, сейчас снова привлекается - и опять за кражу (в тюрьмах это самая распространенная статья, наверное, 80%). Конечно, не виноват... конечно, подставили.

Молодой оказывается студентом юрфака. 4-й курс. Москвич. Приехал на суд на собственной машине. Думал, получит условный срок. Схлопотал два года поселения. Родители еще не знают.

Студент с приятелями возил металлолом с какого-то завода. Сдавали во вторчермет. Погорели.

- Если в камере спросят, на кого учился, - советует “челнок”, - говори - на адвоката. Скажешь, на следователя - худо будет...

Дальше следует лекция, как “заселяться” в “хату” (камеру) и какие правила соблюдать.

Студент благодарно кивает головой. Я сижу молча, мне почему-то вопросов не задают. Так проходит час. Моих соседей уводят. Одиночество продолжается недолго. Грохочет засов, дверь распахивается, и в камеру один за другим заходят семь зеков в черных робах. Они тащат огромные баулы и толстенный поролоновый матрас. Замыкает процессию высокий широкоплечий человек с седой бородой в спортивном костюме и сланцах.

Когда поклажа занимает место вдоль стены, бородач извлекает из баула блок “Мальборо” и выдает каждому из носильщиков по пачке сигарет. Восьмую получает конвоир. Затем процессия удаляется, и я остаюсь в камере с бородатым спортсменом.

- Меня зовут Станислав Шер. Ты меня видел по телевизору?

- Не знаю, - отвечаю я.

- Ну ты что! Да меня все телеканалы показывали. Во всех газетах про меня писали! - бородач горячится. - Ну, про спецномера автомобильные разве не слышал?

- Что-то припоминаю, - в памяти всплывает давняя история про дельцов, торговавших спецномерами и документами на них. Машины с такими “наворотами” запрещено останавливать даже милиционерам-операм, не говоря уже о гаишниках.

- Ну вот, вот, - радуется бородач. Ему уже далеко за пятьдесят, на рядового уголовника он не похож, хотя матерится напропалую и выражается по фене.

Далее следует спешный рассказ про то, как он достал по просьбе знакомого “крутыша” всего один номер, а “крутыш” его сдал ментам.

И после двух лет в СИЗО суд отмерил ему семь лет - за мошенничество.

- На меня навесили все левые номера! - возмущается Шер. - Беспредел!

Наконец наступает мой черед.

- А ты за что? Какая статья?

- 129, 130, 318, 319, - перечисляю я.

- Что это такое?

Объясняю.

- Так ты журналист? И еще избил 22 мента? Круто. А я заместитель председателя профсоюза работников радио и телевидения. Серьезно.

Я снова выслушиваю длинный монолог - от рождения до тюрьмы. Шер сменил множество “хат” в “Матросской тишине” и чувствует себя в тюрьме, как рыба в воде.

- Как думаешь, кто будет президентом России? - мы говорим о политике, как и подобает работникам СМИ. Я пожимаю плечами.

- Я считаю, не Медведев и не Иванов, - продолжает Шер. - Кто-то другой из окружения Путина. Например, Якунин. Я даже на 10 тысяч долларов поспорил...

Рассуждения профсоюзного лидера о будущем России прерывает грохот засова. В нашу камеру заводят трех “лиц кавказской национальности”. Шер тут же перебрасывается на них, и “сборник” становится похож на базар. Говорят одновременно четверо. Перекрикивают друг друга. Минуту спустя я уже знаю, что доблестная милиция остановила трех кавказцев - которые являются жителями Москвы и имеют абсолютно законную регистрацию, и потребовала “заплатить отступное”. Москвичи отказались платить, их провезли по ближайшим отделениям милиции, где после конкретных разговоров они “признались” в двух десятках краж (один из москвичей закатывает рубашку и показывает следы разговора). В конце концов троицу поставили под объективы телекамер, и, видимо, “Дежурная часть”, “Патруль” и пр. уже выдали в эфир дежурные сюжеты.

- Ну, ты видишь, ты видишь, - снова кидается ко мне Шер. - А на меня повесили все номера...

- Рудников! - кричит от двери надзиратель.

Я выхожу с вещами (спортивной сумкой, которую прежде брал на тренировки в “Альбатрос”). Снова обыск. Я стал раскладывать и складывать свои вещи. “Поисковики” всякий раз спотыкаются на двух предметах - зубной пасте и электробритве “Braun”. Вижу, им хочется заглянуть вовнутрь, но что-то их останавливает.

Этот капитан, закончив “шмон”, спрашивает меня на “вы”: “Кому же это вы дорогу перешли?”

- С чего вы это взяли?

- Вы что думаете, я телевизор не смотрю? - обижается мой собеседник. Оказывается, на каком-то столичном телеканале уже показали сюжет о журналистах из Калининграда.

Откуда-то приводят Олега, нас снова фотографируют, снимают отпечатки пальцев и около полуночи отводят в “шестой корпус”. На первых порах здесь держали Ходорковского и Лебедева - о чем с гордостью рассказывает нам конвоир.

“Шестой” разительно отличается от общего с камерами на 20-30 человек. Здесь видны следы ремонта. В коридоре на полу лежит плитка. Моя очередная “хата” - №620. Несмотря на поздний час меня встречают два ее обитателя - бритый наголо крепыш лет 35-ти и щуплый паренек уже в дверях выхватывают у меня матрас и сумку и заносят в камеру. Она шестиместная. Я занимаю свободную койку внизу.

- Чай будешь? Угощайся, - так начинается знакомство.

Никто никого за язык не тянет. Каждый говорит то, что считает нужным.

Щуплый Валера, москвич, в свои 28 лет имеет четыре судимости за кражу. 158-я статья. Сейчас арестован тоже за кражу, но “усиленную” попыткой побега - в момент ареста, разумеется.

Крепыш Сергей родом с Украины. В Москве у него две квартиры. Но по делу он проходит как бомж. Крепыша взяли с пистолетом, ствол которого имеет резьбу под глушитель, и с чужим паспортом (но фотографией крепыша). Что бы это значило - Сергей не объясняет. А милиция пока пытается установить его настоящие Ф.И.О. и ждет результатов экспертизы оружия - не засветился ли где-нибудь пистолет с резьбой.

Несколько слов о камере. Она необычная. Довольно просторная. И главное - туалет и умывальник огорожены стеной, санузел закрывается дверью. Кроме традиционных “удобств” внутри есть душ и горячая вода! Просто фантастика.

- В “девятке” еще комфортабельней, - просвещают меня мои новые соседи, - но там сидят только по двое, и в каждой камере видеонаблюдение.

“Девятка” - девятый корпус “Матросской тишины” - самый строгий по режиму. Туда переместили хозяев “ЮКОСа”. Там ждут своей участи люди с самыми серьезными статьями. Я рад, что не угодил в “девятку”. Значит, мои дела не так плохи.

“Четыре года в общественном туалете”

Чтобы читатель мог понять, как впечатлила меня камера №620, надо сделать небольшое отступление.

Немецкий летчик-любитель Матиас Руст, в 1987 году умудрившийся долететь на своей “Сесне” до Москвы и приземлиться на Красной площади, “мотал срок” в “Матросской тишине”. Вернувшись на родину, он написал книгу “Четыре года в общественном туалете”. Когда впервые попадаешь в СИЗО, больше всего впечатляют не решетки на окнах, не тяжелые железные двери камер, а запах. Запах тюрьмы - это смесь запаха пота и мочи. Им здесь пропитано все - стены, предметы, люди. Хотя тот же калининградский следственный изолятор - СИЗО №1 - постоянно моется и драится зеками, которые отбывают там срок в расчете на условно-досрочное наказание.

Впрочем, сравнение российской тюрьмы с сортиром вызвано не только “фирменным” запахом.

Обычная, классическая камера СИЗО - каменный мешок. В бетонный пол вмурованы двухъярусные кровати (точнее, подобие кроватей - они сварены из металлического уголка и напоминают скорее стеллажи), около дверей установлен умывальник (из него течет только холодная вода) и опять же вмурованный в бетонный пол унитаз “генуэзского типа”. Ну еще столик, полочка, табуретка. На человека в среднем приходится 1,5 - 3 кв. м. Так вот, если у сидельца возникает нужда (малая или большая), справлять ее приходится на глазах у всех обитателей камеры. Более того, если “хата” небольшая - двух-четырехместная, то туалет располагается в полуметре от обеденного стола. Это и есть жизнь в общественном туалете.

Впрочем, человек ко всему привыкает. Через неделю уже не чувствуешь запаха, а “удобства” под рукой стараешься не замечать.

Это, конечно, иллюзия. Но хочется верить, что после откровений Руста в “Матросской тишине” произошли революционные бытовые перемены.

...Утром я вместе с крепышом Сергеем и щуплым Валерой шил из пакетов занавеску на душ. Но воспользоваться благом цивилизации так и не успел. В полдень дверь камеры распахнулась: “С вещами на выход!”

Есть такое выражение: “армейский зазор”. В тюрьме он безграничен. Свой автозак я ждал в “сборнике” 12 часов. Потом был обыск (вдруг мне что-то передали запрещенное - уже в тюрьме!), потом “стакан” (рядом сидел Олег), гудки поездов, езда по шпалам (когда бьешься головой о железный потолок), лай сторожевых собак, распахиваются двери - и “первый пошел”, “второй пошел”... Словно скот, воров, грабителей, наркоторговцев, убийц и еще бог весть кого гонят из “воронков” прямо в “столыпин”.

Тюремный вагон напоминает... купе. Да-да, купейный вагон. Только каждое купе разделено стенкой, окон нет, а вместо раздвижной двери - решетка.

В каждом “купе” три полки. Ширина деревянной полки - 50 см. Нас с Олегом помещают в одно “купе” - после того, как конвоиры устанавливают, что мы “политические” (Та же, уже привычная ситуация: “Что это за статьи у вас? А-а, вы журналисты... Бл...дь, кого уже сажают!”)

Встреча в “столыпине”

В общем, нам повезло. И долгое путешествие “из Москвы в Петербург” (больше суток) превращается во встречу друзей, которые не виделись, кажется, десять лет. Это просто подарок судьбы. И мы уже не обращаем внимание на то, что по соседству едут “тубики” (туберкулезные), и на то, что кипяток дают только однажды. Жизнь прекрасна.

...Итак, после полуночи 29 апреля мы прибываем в северную столицу. Снова лай собак, снова “стакан” в автозаке - и еще ругань конвоиров.

Мосты в Питере развели, и наш “воронок” долго блуждает по сонному городу, прежде чем мы приезжаем в “Кресты”.

В свете фонарей я вижу грязный тюремный двор, нас заводят в “приемную”, заспанный дежурный (его подняли с постели) сверяет документы (не перепутать бы арестантов), а потом загоняет нас обоих в одну камеру-”сборник”. Каменные своды, земляной пол - настоящая темница. Холод собачий. А двести лет назад здесь сидели и год, и два. Больше, пожалуй, не выживали.

В восемь утра нас, вконец околевших, пробудившийся дежурный одаривает кипятком из своего электрочайника. Пьем чай и слышим, как просыпаются “Кресты”. Воскресный подъем - поздний.

Появляются надзиратели и принимаются за свое. Обыск. Их сменяют конвоиры из Пскова, которые приехали специально за нами. Снова обыск. Псковские держатся напряженно - похоже, их вконец заинструктировали. Ребята в пятнистых комбезах и беретах никак не врубаются, что за птиц им предстоит этапировать. Но настоящее потрясение наступает, когда во дворе появляется бронированный микроавтобус “Форд”, оборудованный по последнему слову техники для перевозки особо опасных преступников. Рядом с водителем сидит почти Рэмбо с автоматом на груди - он презрительно смотрит на своих коллег, вооруженных обычными пистолетами.

Когда нас выводят из “Крестов” и усаживают в заморском “воронке”, водитель не выдерживает: “Что же вы такого натворили, ребята?”

- Да это журналисты, - отвечает старший конвойный.

- А-а... - протягивает водила и замолкает.

...Около полудня мы выезжаем на набережную Невы, едем по Питеру. Сколько раз я бывал в этом городе - и всякий раз испытываю восторг, глядя на его вечную красоту.

За городом глаза ловят дорожные указатели. Вот и псковская земля. Где-то здесь стоит известное со школьной скамьи село Михайловское, пушкинские места. Через пять часов “Форд” тормозит на окраине Пскова - здесь нас уже ждет офицер из местного СИЗО №1.

- Как поедем, дворами или по главной улице? - спрашивает он.

- Как быстрее, - сердится водитель.

Вскоре мы въезжаем в ворота старинной тюрьмы. Корпус, в который нас “поселяют” (разумеется, после обыска), построен еще при Екатерине Великой. Впрочем, по меркам тысячелетнего Пскова это не возраст.

Игорь Рудников

P.S. Продолжение, наверное, последует. Потом. Когда Игорь вернется из Пскова. А пока - нам остается ждать.

Ждать Игоря, ждать Олега. Насколько нам известно, суд присяжных по делу Олега Березовского продолжится недели через две.


Если вам понравилась эта публикация, пожалуйста, помогите редакции выжить.
Номер карты "Сбербанка": 4817 7601 2243 5260.
Привязана к номеру: +7-900-567-5-888.




Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *




ПОДДЕРЖИ    
Авторизация
*
*
Генерация пароля


9 + 8 =