Новые колёса

От Кенигсберга до Калининграда.
Раиса Сорокина помнит, как исчез один город и появился совсем другой

Наша сегодняшняя “прогулка” по Кёнигсбергу - вместе с Раисой Зиновьевной Сорокиной. С ноября сорок пятого она живёт в нашем городе. И “промежуточное” время, когда Кёнигсберг превращался в Калинин­град, помнит прекрасно. Как будто всё это было вчера, а не шесть десятков лет назад. Впрочем, что такое 65 лет для Истории? Доля секунды... Доля целой семьи. Судьба нескольких поколений.

Площадь Победы, 1946 год

...Девичья фамилия Раисы Зиновьевны - Беляева. Её бабка по материнской линии была француженкой. С идеями: приехала в Россию устраивать бесплатные гимназии. Вышла замуж за русского, нарожала детей... Мать Раисы Зиновьевны, Галина Федоровна, благодаря смешению кровей, была женщиной редкостной красоты: тёмноволосая, с точёными чертами лица и благородной осанкой.

“Нам повезло: нас не сожгли”

Раиса и Варвара Беляевы, 1941 год

- Мамина красота всех нас и спасла, - говорит Раиса Зиновьевна. - В середине войны родителей вместе с нами угнали в Германию. Немцы отступали, грузили в теплушки скот, им нужны были люди, чтобы за этим скотом ухаживать. Мы с сестрой ещё малые были, не понимали толком ничего. Но помню: когда наш эшелон проходил по территории Польши, полячки бросали нам пищу... Прошли мы через несколько концлагерей. До сих пор овчарок терпеть не могу. Жалею их, как всяких собак, но не люблю. ТАМ они были. И немцы ходили, холёные, со стеками... овчарок хлестали, чтоб те злее лаяли. В Освенциме были. Помню: площадка, на ней телега, запряжённая толстой лошадью с коротким хвостом, а на телеге один на одном - живые трупы. Даже есть уже не просили - только пить. Их везли в крематорий.

...Носилки помню: человека на них укладывали, отправляли в печь, заслонка открывалась, человек оказывался в печи, а носилки автоматически возвращались обратно... В Маутхаузене лагерь был большой, вокруг крематория - горы пепла, а в нём - кости рук, ног... пальчики детские... Нам повезло: не сожгли. Из-за маминой красоты пощадили.

Привезли в конце войны в Баварию. Горы Шварцвальда. Очень красивая местность. Там немцы нас раскупали как рабов: меня с отцом взял один хозяин, мать с сестрой - другой. Не сказать, что они сильно зверствовали. У моего хозяина сестра была старой девой, она ко мне очень привязалась, делала для меня, что могла... Очень я бы хотела съездить в Германию и поклониться её могиле... А когда союзники открыли 2-й фронт, немцы стали заметать следы. Всех распроданных - и пленных, и гражданских - сгоняли в близлежащие лагеря и там сжигали. В нашем посёлке тоже объявились эсэсовцы с автоматами. Там были такие входные ворота, а весь посёлок примыкал к ним кольцом. Эсэсовцы эти ворота забетонировали - а немки ночью всё разрушили. Кричали: “Вы уйдёте, а нас здесь поубивают!..” Бомбёжка, суматоха... не до нас им всем стало.

“Не убий, не укради...”

- Нас освободили союзники. В товарных вагонах отправили в совет­скую зону оккупации. Там отца и мать проверили и отправили нас сюда, в Восточную Пруссию. Едем, помню, в товарных вагонах. Мокро, снег идёт, холодно, голодно. Вдруг - слух по эшелону: мол, сейчас всех будут сгружать прямо в поле. Народ заволновался. Офицерик, помню, забегал с пистолетом: “Что за пропаганда?!” А через полчаса нас действительно сгрузили прямо в поле. Под Инстербургом (Черняховском). И больных, и детей... Добрели до какого-то посёлка, расположились кое-как на ночлег. А вскоре туда приехал Лапидус (легендарный главврач областной больницы, которую в первые послевоенные годы так и именовали: хозяйство Лапидуса, - прим. авт.) и завербовал моих родителей к себе на работу. Потом их долго ещё таскали по фильтрационным комиссиям, но ничего плохого они за войну не совершили. Их оставили в покое. Правда, клеймо “угнанных в фашистскую Германию” им всю жизнь отравило...

Жили мы в общежитии, там, где сейчас - сгоревший Ленинградский РОВД на Клинической. Длинный коридор, множество комнат, в каждой комнатке - по семье. Все пользовались керогазами - это такая штука побольше примуса, мы их в коридор выставляли.

...Никто ни с кем не ругался, ничего не воровали, хотя жили очень бедно. У нас отец был из потомственных старообрядцев. Все заповеди “Не убий, не укради...” - чтил как святые. Поэтому и вёл себя, прости Господи, странно. Была возможность поселиться в немецком особняке. Мебель, посуда - всё там стояло целое. А он твердил: “Это немецкое, не наше, не берите”. На кухне - фарфоровые сервизы, а мы питались из котелков. “Чужого не трогайте. Грех”. Так и перебрались, в конце концов, в общежитие.

Кёнигсбергские беженцы, 1945 год

Деревянная мостовая

- Город был очень красивый. И фактически целый. Только что дома - без крыш, окон и дверей. Сначала их начали растаскивать на дрова (выдирали всё, что могло гореть), потом - на кирпичи... Помню, на ул. Клинической, напротив областной больницы рушили развалки (так переселенцы называли руины, - прим. авт.). Военные оцепили участок, никого туда не пускали. Стену обвязали толстым канатом, прицепили к бульдозеру и потянули. А в это время подошел трамвай. Вагоновожатая принялась упрашивать, чтобы её пропустили. Её не пускают, а она твердит: “Проскочу”. Вот и проскочила: первый вагон успел, а на второй стена рухнула. Главой города был тогда такой Чернышов. Официально было объявлено: погибло два-три человека. А реально в областную больницу оттащили десятка четыре трупов. Транспорт-то ходил переполненный!..

Калининград, 1965 год. Бывшее здание правительства Восточной Пруссии. Нынешняя ул. Соммера

Обвалом грозило несколько сотен зданий. На улицах по вечерам света не было, на каждом шагу - мины, неразорвавшиеся снаряды, канализационные колодцы без люков, оголённые провода под напряжением... И среди всего этого - здания сказочной красоты, как на улице Фрунзе (тогда она была ул. Ленина), мостовая из деревянных просмоленных кубиков (они были подогнаны друг к другу так плотно, что трамвай ходил абсолютно бесшумно). На улице Сергеева - белый асфальт! Я такого больше никогда не видела.

В озере (имеется в виду теперешнее озеро Нижнее, - прим. авт.) - полно всякой рыбы, только благодаря ей в голодуху и выжили... Вода прозрачная - дно видно!.. На берегу - лодочный спуск, ларёк с очень красивыми бутылками - видимо, там продавались газированные воды... И статуэтка была - девочки тащат козлёночка в воду. Потом уже всё это разорили, разбили...

Заросли жасмина

- Там, где сейчас Дом профсоюзов, стояла церковь, абсолютно сохранившаяся, с мозаичным изображением Христа. Гостиница на ул. Сергеева, 2 (где сейчас банк) имела террасный спуск к озеру, и всё вокруг утопало в цветах. Особенно много было жасмина. Низкорослого, пышного...

Зиновий Никонович, Галина Дмитриевна, Варвара и Раиса Беляевы. Начало 50-х годов

(Про жасмин мне говорила и моя мать. В середине шестидесятых, когда я родилась, мы жили в этой самой экс-гостинице. Это было здоровенное семейное общежитие. Мы помещались в маленькой угловой комнатке, а в подвале под нами находились трансформаторы. Однажды - меня ещё не было на свете - какой-то идиот швырнул на трансформаторы кошку. Получилось мощное замыкание, несчаст­ный зверь сгорел, а нашу комнату тряхнуло так, что подпрыгнула скудная мебель. А у старшей сестры потом долго дрожали ноги. А еще мать рассказывала про всякие ужасы - типа, обнаруженного в зарослях жасмина висельника... то ли убитого, то ли сведшего счёты с жизнью по причине несчастной любви. Матери потом долго мерещилась его кривоватая застывшая ухмылка... Или про то, как женщину, жившую на пятом этаже, порешил из ревности её бывший муж. Пришёл, когда она стирала бельё, несколько раз ударил ее в спину ножом, а потом, весь в крови, попросил соседку по комнате вызвать милицию. И молча сидел на крыльце - ждал, пока за ним приедут... Так что идиллией в “сером доме” на улице Тихой - так она тогда называлась - не пахло. А вот жасмин действительно пах. Одуряюще сладко. Особенно по ночам: мать возила меня в коляске вокруг озера, чтобы я своими воплями не мешала выспаться отцу-шоферу. Иногда мне кажется, что я это помню - хотя, когда нам дали квартиру, мне было всего год и восемь месяцев, - прим. авт.)

...Мы, конечно, лазили по всему городу. В Королевский замок вёл подземный ход. Мы шли по нему долго, но потом стала капать вода, и мы испугались, повернули обратно. Кстати, на башне Королевского замка висел колокол, будто бы из очень ценного металла. Добраться до него и снять было очень трудно, рискованно. И будто бы сделать это согласился зэк, приговоренный к двадцати пяти годам - а ему за это обещали скостить срок. Но неизвестно, сдержали ли обещание: колокол он целым снять не смог, тот упал и разбился.

Зелёная черепица

- Город мы, конечно, потеряли. Сами его разрушили и загадили. Стали воевать с памятниками, с могилами... Вместо того, чтобы попытаться сохранить. Понятно, конечно, злоба у людей была на всё немецкое. И всё же... Перед зданием университета (на Шевченко) был бассейн и что-то вроде оранжереи, с замёрзшими лилиями... В бывшем оперном театре (историко-художественный музей, - прим. авт.) ещё сохранилась сцена, на которой когда-то пел знаменитый Карузо... На средней мореходке (КМУ) крыша и шпиль были из зелёной черепицы, и вообще много зданий в городе имели зелёные черепичные крыши.

На Литовском валу стоял памятник Гофману. Потом он куда-то делся. А на улице Кутузова перед одним из особняков, где жили военные, стояли бронзовые собаки. Ночью их можно было принять за живых - так искусно они были сделаны. Кстати, когда я смотрю на памятник воинам, павшим в Афганистане (около политехникума), вспоминаю очень похожий бюст перед Королевским замком: женщина склонилась перед солдатом, и надпись: “За нас”. Такое чувство, что кто-то, видевший этот бюст, просто выполнил его подобие в полный рост. Но может, это случайное совпадение...

Около ликёрки мы находили много разных пустых бутылок и почему-то цветочных керамических горшков. Видимо, там у немцев была какая-то мастерская по их производству... Училась я в первой школе. Она тогда на весь город была единственная. Физический и химический кабинет - прекрасно оборудованные. Вешалки в коридоре (и ни одного случая воровства). Ковры, пианино... Правда, когда уехал первый директор, военный, всё это исчезло. А школу сделали мужской. Девочек перевели в другую.

...Туалеты у немцев были на каждом шагу. И у Центрального парка - там, где сейчас опорный пункт милиции, и над Верхним озером, где теперь ресторан, и около ликёрки (он долго держался - а в восьмидесятых годах там ночью убили женщину, и его закрыли).

Проказа и барон

- Немцы вообще и жили, и умирали достойно. Голод был страшный, они прямо на улицах валялись мёртвые.

Площадь Победы 1 мая 1947 года

(Осенью 1945 года комендатуры выдавали продовольственные карточки только работающим немцам. А работать могли не все. Да и число рабочих мест было ограничено. “Часто немцы ходили по домам, предлагали что-нибудь по хозяйству сделать. Просили что-нибудь из еды и обязательно расплачивались: кто хрустальную вазу даст, кто ещё что-нибудь” <...> “Немцы с голоду пухли. Их разносило, и становились они как бы стеклянные на вид. А некоторые, наоборот, становились сухими <...> Весной они яблочки маленькие поедали, которые только-только от цветка, смородину зелёную” <...> “Многие немцы питались ракушками - их в реке вылавливали.

Калининград, 1967 год. Солдаты сносят здание правительства Восточной Пруссии

Прямо в доме разводили костёр, нагревали ракушки. Те лопались, тогда их содержимое ели...” <...> ”Часто было так. Растёт большой репей. Они накопают корни, начистят, прокрутят через мясорубку, наварят бурду и едят... Однажды вижу: немец нашёл мёртвого аиста. Сидел и ощипывал его дохлого <...> Немцы ходили по домам и просили “мыльной водички” - той, что оставалась от стирки...” “Многие, чуя смерть, сами приходили на кладбище и ложились умирать на могилы своих родственников” (“Восточная Пруссия глазами совет­ских переселенцев. Первые годы Калининградской области в воспоминаниях и документах”, - прим. авт.)

Мы тоже голодали страшно. Но вот в очереди за хлебом немцы стояли спокойно. Вязали, читали... Вперёд друг друга не лезли. А наши в очередях дрались, головы друг другу проламывали. Помню, ходил один немец, рыжий, безучастный, не просил ничего. Про него говорили, что в Кёнигсберге он был известным музыкантом. Мама давала ему хлеб... А на территории инфекционной больницы был маленький домик, там лежал прокажённый - будто бы последний больной проказой в Европе. Он моей маме рассказывал, что имеет баронский титул, был послом в Аргентине и там заразился... В сорок седьмом немцы увезли его с собой. А имущество осталось, и наши им не побрезговали.

Врач выбежал, бомжа избил...

- Наша семья всегда была связана с медициной. Родители всю жизнь проработали в больнице - сначала областной, потом инфекционной. Я закончила медицинское училище. (Поступала в мединститут в Сибири. Проучилась полгода, вдруг нам говорят: “Нужны места для бурят как для представителей национального меньшинства”. А вы, мол, езжайте по домам, вас потом определят в другие вузы. Мы и поверили. Но никто нас, конечно, никуда определять не собирался.)

Свекровь моя, Кучеренко Елизавета Михайловна, была военврачом. С первого дня на фронте. Женщина была удивительная: не красавица, но очень умная. Мужчинам с ней было интересно, и они за нею ухлёстывали. Специалистом она тоже была хорошим, так что целую неделю исполняла обязанности личного врача маршала Жукова. А потом ей позвонила жена маршала и наговорила всякого, так что свекровь моя фыркнула и ушла...

И вот ведь ещё что! Жили голодно, бедно - а насколько люди были добрее! А сейчас?.. Я до сих пор в больнице работаю. Перед Новым годом все бомжи к нам сползаются. И вот один пришёл, с котомочкой, ещё не очень грязный, попросился. Его не положили, выгнали. Он поплёлся в травмпункт. Оттуда тоже выгнали. Он полез к одному из наших врачей под машину - то ли не соображал уже ничего, то ли думал погреться. Завопила сигнализация. Врач выбежал, бомжа избил... А утром этот человек лежал перед больницей мёртвый. То ли замёрз, то ли от побоев скончался. Много ли ему надо? Это же уму непостижимо: до двух часов дня перед больницей валялось мёртвое тело! И никому до этого дела не было.

А накануне 750-летия города пришёл бомж - я таких видела только в Освенциме. Худющий, на ногах мышц нет - одни кости. Натянул какие-то женские колготки... Даже есть не просил - смотрел собачьими глазами. Его выгнали. Он заполз снова. И молодой врач, здоровый, сытый, кинулся на него с кулаками. Начал бить - мол, иди отсюда, вонючий... Я еле-еле врача оттащила. А тот бедняга молча развернулся и по стеночке уполз. Умирать. Что ж мы делаем, люди?! Зачем мы губим город и себя?..

...Ну что тут скажешь? Ничего. Кроме того, что наши “прогулки” продолжаются. Прогулки по городу, который существует в мечтах и воспоминаниях... возможно, ещё и для того, чтобы мы, нынешние, искупили всё, что было скверного в его прошлом. Искупили - а не добавили. Опасно увеличивать энтропию зла. “Аукнуться” может не только землетрясением.

Сама Раиса Зиновьевна старается делать добро. Двенадцать лет она ухаживала за парализованным свекром. Рано оставшись вдовой, вырастила хорошего сына. Сейчас - лечит и кормит кошек, давая им приют в своей квартире. Как жаль, что не учреждают наград за достойную старость! Впрочем, за достойную молодость тоже бы не помешало.

Д. Якшина


Если вам понравилась эта публикация, пожалуйста, помогите редакции выжить.
Номер карты "Сбербанка": 4817 7603 4127 4714.
Привязана к номеру: +7-900-567-5-888.







ПОДДЕРЖИ    
Авторизация
*
*
Генерация пароля