Новые колёса

МОЛЧАНИЕ ЯГНЯТ В КЁНИГСБЕРГЕ.
Восточную Пруссию не спасли даже “негры”

Наша сегодняшняя “прогулка” весьма своеобразна. Она - по Кёнигсбергу пасторальному.

Дюжина “скудде”

Напомним, пасторалью в “галант­ном” XVII веке называли “сценки из жизни пастухов и пастушек”. Юные пастухи, в коротеньких курточках и обтягивающих штанишках, играли на флейте (или свирели); прелестные девы, чьи батистовые рубашки были низко вырезаны, а корсаж соблазнительно подчёркивал грудь... девы пели, плели венки из полевых цветов, дарили возлюбленным поцелуи под сенью пышных деревьев... а где-то на заднем плане мирно паслись хорошенькие кудрявенькие овечки. Белые, как облачко... или как крылышки ангела.

Именно такие сценки рисовались тонкой кисточкой по фарфору - на тарелках, чашках, кофейниках и прочих посудных принадлежностях. А сколько фарфоровых статуэток!

Реальность, конечно же, не была столь куртуазно-изящной. Но - самое забавное! - овец в Восточной Пруссии и впрямь пасли повсе­мест­но. А в определённые периоды истории именно овцеводство являлось едва ли НЕ ЕДИНСТВЕННОЙ рентабельной отраслью сельского хозяйства!

Как правило, каждый восточно-прусский крестьянин имел в хозяйстве дюжину овец. Местной породы, так называемой “скудде”. Овцы эти отличались неприхотливостью, жизнестойкостью, а их шерсть имела весьма неплохое качество и шла на изготовление ковров.

Фаворитка императора

Кстати, в романе А. Толстого “Пётр I” есть эпизод: фаворитка Петра Анна Монс совершает ежеутренний обход заведённого ею хозяйства:

“Солнце поднялось над осыпавшейся желтизной берёз. Анна Ивановна заглянула в сарайчик, где в парусиновых мешках, высунув головы, сидели гусыни, - их, за две недели перед тем, как резать, откармливали орехами; Анхен сама каждой гусыне, осовевшей от жира, протолкнула мизинчиком в горло по ореху в скорлупе; посмотрела, как моют мохноногим курам ноги, - это нужно было делать каждое утро; в овчарнике брала на руки ягнят, целовала их в кудрявые лобики...”

Ягнята эти, следует из некоторых источников, были именно породы “скудде”, и купила их Анна Монс “по доброй цене”, натурально, в Кёнигсберге.

Овцы же имели характер “нордический, выдержанный” - паслись на пастбищах практически круглый год. Трава, сохранившаяся под снегом, была для них отличным кормом, а влажность восточно-прусского воздуха способствовала росту шерсти.

Впрочем, в начале XVIII века овец в Кёнигсберге и окрестностях пришлось массово резать. Овечья “гекатомба” была вызвана тем, что “передрались” многие соседние деревни: овец стало так много, что общинные пастбища превратились в выеденные дочиста, вытоптанные площадки.

Овцы в театре

В 1723 году был издан целый “Регламент о содержании овец в королевских свободных и крестьянских деревнях в Пруссии”, согласно коему на одну единицу измерения пастбища (гуф) должно было приходиться не более десяти овец.

Известна курьёзная история: под Гумбинненом (ныне Гусев) один част­новладельческий (т.е. принадлежащий дворянину) крестьянин существенно превысил установленный лимит. А когда ему предъявили претензии, он... заявил, что его овцы - артисты!

И действительно, владелец имения барон фон Шютц обожал спектакли-пасторали на лоне природы. А какая пастораль без овечьей “массовки”?..

Юристы долго вникали в суть дела. Вроде бы даже проводили “лингвистическую экспертизу” (как сказали бы сегодня) нескольких пьес, пытаясь вычислить оптимальное количество овечьих голов в этом самом “интерьерном театре”. Благо, владелец имения был богат, знатен и имел покровителей “на самом верху”. В его “театр” на пастораль заезжали многие сановные мужи - любители “кудрявых” сюжетов, с пастушками в пышных юбочках...

Короче, резать “лишних артистов” не стали.

“Одноногая собака”

Вообще же обычное овечье стадо в крупном дворянском имении доходило до 2.000 голов. Заведовал хозяйством пастух особой квалификации. Забавно, но часть таких пастухов вполне можно было назвать ковбоями (если, конечно, отвлечься от того, что ковбой - это “коровий парень”, а провести аналогию чисто внешне).

“Ковбои” трудились за фиксированную плату, как наёмные работники. Чтобы получать больше, они “подписывались” на удвоенное, а то и утроенное количество голов. Стада объезжали на лошади. Как правило, имели при себе одного-двух вышколенных псов, которые особым лаем помогали сбивать овец в кучу. Были вооружены - на случай схватки с волком (а такие случаи бывали, и нередко) и с “лихим человеком”. Семьёй старались не обзаводиться, предпочитая аппетитных вдовушек на той “земле”, где проходит “сезон”.

Общались с “коллегами” в трактирах - дешёвых и обладающих скандальной репутацией. У этих трактиров даже названия были особыми, типа “Одноногой собаки” или “Дохлой кошки” - под Рагнитом (Неманом). Лассо, правда, не бросали, но с кнутом управлялись на диво. Один из овечьих пастухов, сын австрийского переселенца Ласло Новак вошёл в историю: одним ударом он срезал горлышко у поставленных в ряд восьми бутылок!

Святой Михаэль

Пастухи-арендаторы были иными. Они арендовали стадо и пастбище у владельца и ежегодно, после реализации выращенных овец, вносили установленную плату. На зимний период хозяин предоставлял им жильё и корма. Эти пастухи старались закрепиться на одном месте, они были заинтересованы в росте поголовья овец, в улучшении качества - поэтому им оказывалось предпочтение перед “ковбоями”. И где-то к концу XVIII века форма отношений “хозяин/пастух-арендатор” стала наиболее распро­странённой.

Были и пастухи Ge/mengeschafer (ге/менге). За свой труд они получали от хозяина квартиру, участок земли под сад, огород и определённое количество натуральной продукции. Часть овец внутри стада находилась у “ге/менге” в собственности. “Ге/менге” имели право на энную долю шерсти, мяса и некоторое количество ягнят. Расчёт производился осенью, в день Святого Михаэля, отмечаемый 11 ноября - поэтому каждый второй из “ге/менге” носил имя Михаэль. В честь святого, от покровительства коего зависело благосостояние всей семьи.

...В конце XVIII века “пастушья идиллия” чуть было не превратилась в трагедию для сотен людей, занятых в этом “бизнесе”. Овцы начали зверски болеть чесоткой. Их пытались лечить с помощью едких растворов и мазей, стригли дважды в год, содержали в отдельных загонах...

Скрестили с англичанами

Но становилось ясно, что всеми этими мерами беды не предотвратить. А во время войны с Наполеоном ситуация ухудшилась прямо-таки катастрофически: самых здоровых овец французы элементарно поели (чесоточными - брезговали).

А потом были неурожаи 1817, 1820, 1821 и 1822 годов, падение цен на зерно, закрытие Англией портов для ввоза импортного зерна; “понижающие ценовые ставки”, введённые русскими торговыми домами... Помещичьи хозяйства, ориентированные на производство зерна, массово разорялись.

Овцеводство - дышало на ладан. Овцы гибли. Надо было срочно улучшать породу.

В 1796 году некто фон Шен купил и отправил в имение своего брата (Блумберг, под Гумбинненом) высоко породистых английских овец-мериносов. Опыт разведения оказался удачным. В 20-х годах XIX века для этой цели были выделены государственные субсидии: помещики Восточной Пруссии закупили на эти деньги 12 тысяч овец-мериносов. Именно это позволило не просто выйти из кризиса, но добиться колоссальных успехов.

Помещик Магнус фон Брюннек, удачно скрестивший местную породу овец с завезёнными мериносами, получил овцу небывалой шерстистости. Первая выручка от продажи “новых” овец составила 400 талеров, а уже через несколько лет он имел десятки тысяч талеров ежегодно.

Порода негреттис

Основным рынком сбыта была Россия. Вроде бы Магнус фон Брюннек даже изловчился и осуществил “креативную рекламу” (как сказали бы сегодня): из шерсти его овец были изготовлены специальные безрукавки-телогрейки, которые в комплекте с диванными подушками, рассылались от его имени в подарок многим влиятельным особам в Москве и Санкт-Петербурге. Фамилия фон Брюннека запомнилась, и скоро восточно-прусские овцы стали котироваться в России едва ли не выше чистопородных англий­ских мериносов. Тем более, что от местных “скудде” они унаследовали-таки характер “нордический, выдержанный”. То есть трескать могли что угодно, включая прошлогоднюю траву - под слоем снега.

Но... в середине XIX века произошло резкое падение цен на шерсть. Во-первых, на европейский рынок буквально хлынула дешёвая шерсть из английских и француз­ских колоний. Во-вторых, появились новые прядильные станки, которые могли производить ткань из какого угодно дерьма... пардон, сырья.

В Восточной Пруссии попытались разводить “негров”. В смысле, овец породы негреттис, с шерстью грубой, но густой и плотной. Не помогло. Производство шерсти с каждым годом становилось всё нерентабельней.

Победили свиньи

Попытка перейти на мясо тоже не увенчалась успехом: английские мясные породы лидировали на рынке и сдавать позиции не собирались. Правда, английскую мясную овцу скрестили с местным мериносом и получили полукровку под названием черноголовая (или “черноносая”), но... ситуацию и это не спасло.

В итоге овцы сильно сократились в численности. А им на смену пришли... свиньи. Свиноводство оказалось гораздо рентабельней. Вот только идиллических сцен, в которых участвовали бы свинопасы, в мировой культуре не зафиксировано. Если, конечно, не считать сказки Андерсена о принцессе, наказанной за вздорный характер.

Время пасторалей прошло. Наступали совсем иные времена. А через несколько десятков лет фарфоровые пастушки со свирельками и барышни с кудрявыми ягнятами на ручках захрустят под каблуками солдатских сапог. Ну да это совсем другая история. А наши “прогулки” - продолжаются.

Д. Якшина


Если вам понравилась эта публикация, пожалуйста, помогите редакции выжить.
Номер карты "Сбербанка": 4817 7603 4127 4714.
Привязана к номеру: +7-900-567-5-888.







ПОДДЕРЖИ    
Авторизация
*
*
Генерация пароля