Новые колёса

КЁНИГСБЕРГ СНЕГУРОЧЕК.
Этот Новый год немки встречали с русскими – за одним столом

Наша сегодняшняя “прогулка” – по Кёнигсбергу новогоднему. Точней, по новогодней “Кёнигсбергской области” – так именовался наш край в его первую “русскую зиму” 1945-1946 годов.

Страшно было ехать!

Как известно, люди попадали в “Кёнигсбергскую область” разными путями. Самыми первыми советскими гражданами на завоёванной земле были военнослужащие: одним после демобилизации некуда было возвращаться (“Враги сожгли родную хату...”), других – уговорили остаться в Восточной Пруссии политруки:

“Дорогие товарищи! Вы вот здесь воевали, а сейчас вышло постановление партии и правительства: надо осваивать новую землю, поскольку она нам передана”.

Кроме того, в области оседали репатрианты – так называли советских граждан, угнанных фашистами в Германию. А с лета 1945-го, ещё до образования области, сюда стали прибывать специалисты, направленные различными министерствами для восстановления промышленности. Интересно, что оформлялось это как длительная командировка, а сугубо гражданским специалистам присваивались офицерские звания и выдавался воинский паёк.

Приезжали и совсем молодые ребята по комсомольским путёвкам.

“Три года я проучилась в Болхов­ском педучилище в Орловской области, - вспоминает Т.Н. Козина, - а потом пришло распределение по приказу министерства. Вывесили приказ, кто куда направляется. А мы ж нигде не были, не то, что нынешняя молодёжь, я даже не видела поезда. Три года училась, так мы ходили пешком 25 километров. И как тут страшно было ехать! А все нам говорят: там немцы. Ну что мы знали, нигде не бывавши? Это нынешние всё знают! Знали только, что это немецкая земля, что там ещё немцы живут”...

Избавиться от клейма

А у Р.К. Ежковой, тогда – молодой женщины, – своя история:

“Поголодали в войну. Дочь я схоронила. Хотела хоть оставшихся детей спасти. Муж у меня неплохо зарабатывал, по две тысячи до войны приносил. Диван купили, шифоньер. А в войну пришлось вещи продавать, на продукты меняли. Я даже занавесочки с окон сняла и на базар понесла... И вот – собрались. Родне никому не говорила, что уезжать собралась. Только когда уже на поезд садиться. Ругали нас за то, что на немецкую землю едем. Как, говорят, будете с немцами жить? А что, немцы не люди, что ли? Такие же, как и мы. Вот. И поехали”. (“Восточная Пруссия глазами советских переселенцев”)

Массовая вербовка (когда по всей стране был запущен огромный “вербовочный маховик”) в эту “первую русскую зиму” ещё не началась. Более того, многим желающим переехать давали от ворот поворот – если, к примеру, они были родом из тех мест, где население в прошлом активно выступало против советской власти. Так, попасть в Кёнигсберг­скую область с Тамбовщины было практически невозможно (“Тамбовский волк тебе товарищ!”). Украинцев проверяли до второго-третьего колена на “причастность к бандформированиям Петлюры и Махно” и т.д. Но... в Кёнигсбергскую область такие вот “причастные” всё же просачивались – надеясь, что на новом месте, где никто никого не знает, им проще будет “затеряться” и избавиться от клейма “политически неблагонадёжных”.

“Пятьсот-весёлый”

Билет от Москвы до Кёнигсберга стоил всего 17 рублей – по тем временам дёшево. Кстати, именовали эти поезда “пятьсот-весёлыми”, т.к. шли они долго и вне расписания. Частенько их загоняли в тупики или останавливали вдалеке от населённых пунктов: узкая европейская колея ещё только “перешивалась” на широкую, и зелёный свет был дан грузам промышленного назначения (много позже “пятьсот-весёлым” станут называть 105-й автобус до Светлого и 11-й – единственный, идущий по улице Киевской в Балтрайон).

Смельчаки, не имеющие проездных билетов, пробирались на “приграничную территорию” в товарных вагонах с металлоизделиями (зарывались в костыли, гайки, рельсы, шпалы), а кто помельче комплекцией – в воздушном ящике под вагоном.

У нас был свой трамвай

Один из таких бывших “фартовых ребят”-беспризорников, кёнигсберг­ский “гаврош” В. Виноградов, вспоминает:

“Мы залезали в эти ящики, последний нас закрывал, а сам забирался на платформу и закапывался в гайки, чтобы не нашли пограничники с собаками, проверявшие эшелоны. В Кёнигсберге мы высадились на территории нынешней станции Калининград-Сортировочная. Прошлись по теперешнему Балтийскому району – всё вокруг было разрушено. Зрелище ужасное. Прошлись мимо Кафедрального собора, походили по его подвалам, потому что кто-то нам сказал, что там сохранились буфеты. Мы искали себе пропитание и пристанище. Ночевали в разбитом трамвае, заброшенных железнодорожных вагонах. <...> У нас была цель: достать себе какую-нибудь одежду и продукты. Мы были фактически босые, наша одежда была изодрана. Нередко мы становились в очередь у солдатских кухонь, раздававших пищу немецким детям – они нам уступали дорогу. Но были и кухни, где кормили таких же, как мы, русских детей. <...> Везде стояли солдатские повозки, машины. Всё было пропитано атмосферой отдыха, эйфории, раскрепощённости, радости. По городу везде велосипеды валялись; у нас в деревне такой “техники” не было, и мы её осваивали, катаясь по асфальту. В брошенных квартирах мы подобрали себе кое-какую одежду. Прихватили узелки с вещами, которые прятали в разбитых трамваях. У нас был “свой” трамвай, который и стал нашим первым жильём на Кёнигсбергской земле...”

Съел своего кролика...

Какие впечатления сложились об этой земле у первых переселенцев?

“Поразили дома с черепичной крышей. Было очень необычно. Сразу ощущалось, что здесь жили совсем другие люди. Крыши домов островерхие и красиво выглядели”.

“В России жили в деревянных домах, а сюда приехали – и как в сказочную страну попали: полы паркетные, печи кафельные, стены крашеные. Краска тогда у нас была редкостью. В России я до этого краски не видел”.

“Прибыли на станцию. <...> Из эшелона много не рассмотришь, вагоны-теплушки закрывались плотно. Остановились, открыли двери... Когда мы собирались, ехали, естественно, не могли не думать о немцах, и ненависть заочно была большая. А тут вагон обступили немецкие ребятишки, аккуратно одетые, но очень худые и бледные. Они просили подаяние. В поезде нашлись такие, кто кое-что понимал по-немецки. И даже завязался какой-то разговор... Какая там ненависть!”

Но о том, как русские встретились в Кёнигсберге с немцами, мы поговорим отдельно. Вернёмся к теме – как же отмечали Новый год в эту первую “русскую кёнигсбергскую зиму”.

О том, как это делали коренные жители, лучше Михаэля Вика не скажешь:

“На Рождество <...> мы забили нашего “балконного” кролика (этого пушистого зверька маленький Вик выкармливал почти полгода: соорудил ему клетку на балконе, собирал и сушил траву, - прим. авт.). Убил кролика наш сосед Норра, и я видел, как тушку подвесили за задние лапки, ободрали и выпотрошили. Смотреть на это стоило больших усилий. Конечно, я понимал: чтобы жить, нужно есть <...> Но после того, как я съел кусок мяса своего любимого кролика, мне стало плохо. Меня вырвало. <...> Всё пришло в расстройство – и желудок, и, по-видимому, душа”. (Михаэль Вик. “Закат Кёнигсберга. Свидетельство немецкого еврея”)

Впрочем, съеденный маленький кролик – не самое страшное. Тысячам коренных жителей города есть было нечего ВООБЩЕ. Как впрочем, и приезжим.

Огурцы в банках

Надо сказать, Новый год в довоенном СССР был праздником скорее “городским”. К государственным “красным датам” календаря он не относился (и ещё долго день 31 декабря считался вполне рабочим, разве что слегка сокращённым). А яростные поборники “коммунистического аскетизма” вообще считали его “буржуйским”, всячески расписывая то обстоятельство, что ввёл обычай встречать Новый год царь Петр I, а наряженные ёлки появились в правление ещё одного императора – Николая.

Опять же, в сельской местности активнее отмечали Старый новый год, совпадающий с упразднёнными Святками. Девушки (пусть даже комсомолки!) тайком гадали на жениха; плавили свечной воск, кидали башмак, выходили ночью на перекрёсток и поджидали первого встречного и т.д., и т.п.

Так что общим у горожан и деревенских было, пожалуй, одно: и те, и другие слушали по радио новогоднее обращение Сталина. После чего горожане собирались за накрытым столом. Картошка с американской тушёнкой считалась настоящим деликатесом. А уж если удавалось по случаю прикупить свиные ноги и сварить холодец – угощение можно было считать сказочным.

Особо рачительные хозяйки – из прибывших в Кёнигсберг ещё летом – к первой своей зиме на новом месте успели заготовить консервированные огурцы. Кстати, солить огурцы в банках многие русские женщины научились только здесь (дома всё засаливалось в кадушках). Как и варить и закатывать компоты. И делать кисель из ревеня...

“Коме шнапс тренькать!”

Был в Кёнигсберге 1945-го и ещё один способ “украсить” праздничный стол. Те, у кого имелось что-нибудь приличное из одежды (точней, было найдено в гардеробе в брошенном немцами доме), до Нового года старались съездить в Литву и обменять вещички на тамошнюю квашеную капустку (её везли в небольших кадочках с плотно пригнанными крышками), чёрный хлеб с тмином или круг домашней колбасы, чей крепкий чесночный дух пьянил не меньше, чем стоящая на столе самогонка...

Ёлок в домах в “первую зиму” не наряжали – не до того было... Разве что в особняках, занятых офицерами. (Потом они, ёлки, конечно, будут – и в школах, и в интернатах, и на площади, и в Доме офицеров...) А тогда, в основном, обходились парой-тройкой веток, воткнутых в жестяную банку (или в “трофейную” вазу) и украшенных снежинками, вырезанными из бумаги. “Серпантин” делали из консервных банок. Слегка разгибали лист жести и нарезали “спиралькой”.

Те, кому повезло обнаружить немецкие елочные игрушки, охотно вешали на ветки слюдяные домики со “светящимися” окошками, стеклянные шары, серебряные бусы, фигурки зверюшек, искусно выполненные из папье-маше...

Салатов “оливье” тогда не крошили: не из чего было. Кстати, и пили гораздо меньше. В некоторых домах в ту первую зиму за одним столом сидели и русские, и немцы.

“Моей соседкой, - вспоминает одна из первых переселенок, - была фрау Ружат. Во время бомбёжки она потеряла четырёхлетнего сына и старшего тоже потеряла, но он потом нашёлся в Германии и прислал ей письмо. Она жила с дочерью... Бывало, стучит мне в стенку: “Паша, коме шнапс тренькать!” Это значит, она вернулась с базара и приглашает меня выпить. А я позвала её к нам на Новый год”.

В платье из шторы

Подарков друг другу почти не делали: нечего было дарить. Зато в праздничные дни молодёжь ходила на танцы. Кстати, самой знаменитой танцевальной площадкой был в это время “Немецкий клуб”, располагавшийся за нынешним диспансером на Барнаульской. Там немец играл на аккордеоне фокстрот, танго, линду...

Была танцплощадка и в зоопарке, и на нынешней улице А. Невского. Девушки приносили с собой туфельки, снимали тёплые штаны и натягивали фильдеперсовые чулочки. За этими чулочками приходилось ездить в Литву, а то и в Ригу, и стоили они половину средней зарплаты. Но! Девушка в таких чулочках, в блузочке, сшитой из парашютного шёлка, и юбочке, выкроенной из перекрашенной шинели, считалась модницей. А уж если кому-то повезло, и в немецкой квартире сохранились бархатные портьеры... девушка в платье, сшитом из шторы, становилась королевой бала.

Помню, моя мать – одна из первых переселенок – очень живо реагировала на фильм “Унесённые ветром”... Там Скарлетт О’Хара шьёт себе роскошное платье из портьеры. “Знакомая ситуация”, - хихикнула мама. Она ведь тоже, по-своему, была из “унесённых ветром”.

Кстати, девушек в Кёнигсберге было много – и немецких, и русских. И вот ведь что интересно: даже писаная красавица не могла найти себе пару, если не умела хорошо танцевать. Танго, вальс обыкновенный и вальс-бостон, фокстрот, молдаванка, венгерка, чардаш, кадриль, падеспань, краковяк, мазурка, полька, падеграс... – всё это, не считая народных танцев, выучивали обыкновенные Маши и Тоси, без всяких школ, курсов и студий.

За банку тушёнки

Моя мать, приехавшая из деревни, легко танцевала ВСЁ ЭТО. И рассказывала, как это было. Как только на танцплощадке раздавались первые аккорды, девушки разбивались попарно и начинали танцевать “шерочка с машерочкой”. Самую интересную пару тут же примечали ребята и “разбирали” прямо в кругу.

Девушка, умеющая танцевать, была востребована очень живо. А если у неё к тому же была привлекательная внешность – “гадать на жениха” не приходилось. Очень скоро “он” делал ей предложение. Кстати, подолгу до свадьбы никогда не встречались. Девушка знала: если за три месяца парень не предложил ей выйти за него замуж, значит, серьёзных намерений у него нет. И нужно расставаться, пока не упущено время.

А вот парни, развращённые “доступными женщинами” (вдовами, солдатками, “перестарками”, ППЖ – полевыми-походными женщинами), в ЗАГС особенно не стремились. Тем более, здесь, в Кёнигсберге, где в голодную зиму немецкие фройляйн и нестарые фрау поняли: прокормиться они могут исключительно “передком”.

Насиловали немецких женщин в Кёнигсберге только в первые месяцы после штурма. К зиме они предлагались сами. За банку тушёнки, за краюшку хлеба, за несколько кусков сахара... Уцелевшие мужья отправляли на “промысел” жён, отцы – дочерей. Немка, ставшая более-менее постоянной “подругой” советского офицера, расцветала и смотрела на мир широко открытыми счастливыми глазами: её семья больше НЕ ГОЛОДАЛА. Всё остальное на фоне этого казалось сущей ерундой...

“Девушка моей мечты”

Впрочем, вернёмся к Новому году.

“Клуб в нашем посёлке освещался керосиновыми лампами, - вспоминает ещё один из первых переселенцев. - Но нам было весело и при керосиновых лампах. “Ели солому”, но фасон держали... Под Новый год приехала кинопередвижка, смотрели трофейные фильмы: “Сестра его дворецкого”, “Девушка моей мечты”, “Дитя Дуная”... Аппарат работал от движка, и когда перезаряжали части, мы делились впечатлениями, обсуждали увиденное... Всё это было коллективно, вместе, дружно. Настроение бодрое, существовала какая-то вера в лучшее, причём в близкое лучшее будущее”. (“Восточная Пруссия глазами совет­ских переселенцев”).

Такой она и была, эта первая русская зима в Кёнигсберге – с кромешным ужасом настоящего и верой в лучезарное грядущее. С немцами за русскими столами – и немцами в немецко-русской земле... С первыми могилками переселенцев – и первыми родившимися здесь детьми... Никто не знал, что ждёт их дальше, но надежда – БЫЛА. Можем ли мы сегодня сказать о себе то же самое?..

Ну а наши “прогулки” – продолжаются.

Д. Якшина


Если вам понравилась эта публикация, пожалуйста, помогите редакции выжить.
Номер карты "Сбербанка": 4817 7603 4127 4714.
Привязана к номеру: +7-900-567-5-888.




2 комментария на «“КЁНИГСБЕРГ СНЕГУРОЧЕК. Этот Новый год немки встречали с русскими – за одним столом”»

  1. Ту страшную для себя ночь 1945-1946 я запомнил на всю жизнь. Родители ушли праздновать к друзьям- офицерам, а меня оставили дома спать. Проснулся некстати и в тревоге, яркий свет от аккумуляторной лампочки, пустая комната, одна солдатская кровать. За окном темнота и гулкая тишина, обуял дикий ужас. Короче, выбил стекло, открыть раму не хватило ума, вылез и бросился бежать в одной сорочке незнамо куда по ночному Кенигсбергу. Было очень больно бежать босиком по неровностям ледяной дороги. Мороз, думаю, был градусов 10-15. Поймал меня и спас случайно проходивший офицер. Чей ребёнок, все знали, других русских детей не было. Принёс маме, какое же это было счастье! Потом, спустя 50 лет, я все же нашёл тот дом

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *




ПОДДЕРЖИ    
Авторизация
*
*
Генерация пароля