Новые колёса

КЁНИГСБЕРГ ЭКСТРЕМИСТОВ.
Предки вредного писателя Льва Толстого были выходцами из Восточной Пруссии

Куриная нога в кринолине

У Фёдора Достоев­ского была любимая “патриотическая” мозоль - его отношение к Германии. Не жаловал он немцев, карикатурно изображал их скупердяями, солдафонами и ханжами. Доставалось и дамам: “пьяная немка, подлая прусская куриная нога в кринолине”, сводня и бандерша.

Центром истинной духовности Достоевский видел Россию. К счастью, он не дожил до 1917 года и не узрел истинного обличья народа-богоносца. И не узнал, что Ленин назвал Достоевского “архискверным писателем”, что его объявили мракобесом и запретили почти на полвека.

Городской сумасшедший

Фёдор Достоевский

Итак, Германию Достоев­ский не любил. Однако по пути в Европу в пограничном городке Эйдткунене (пос. Чернышевское) он с удовольствием пил немецкое пиво и лакомился марципановыми пряниками.

Однажды в привокзальном буфете Инстербурга (Черняховск) писатель пообщался с “городским сумасшедшим”, которому являлся дух литов­ского князя Свидригайло. В XIV веке этот князь в отместку тевтонским рыцарям захватил и сжёг Инстербург. Позже До­стоев­ский даст фамилию Свидригайлов одному из своих героев...

Под гром “катюш”

Фёдор Михайлович трижды бывал в Кёнигсберге и упомянул о нём в романе “Подросток”. Видимо, наш город ему приглянулся - по сравнению с Берлином, который смахивал на Петербург и произвёл на Достоевского “кислое впечатление”.

В Германии русский классик был кумиром. В январе 1945 года, когда из Кёнигсберга ушёл последний поезд на Берлин и советские войска штурмовали город, профессор славистики Карл Майер прочитал в Альбертине свою последнюю лекцию - о творчестве великого русского писателя Фёдора Достоевского. Студенты внимали Майеру под гром “катюш”.

Тут и коровам не житьё, а рай!

М.Е. СалтыковМ.Е. Салтыков-Щедрин

Литератор и уже бывший российский вице-губернатор Михаил Салтыков-Щедрин впервые поехал в Европу в 1875 году. В Эйдткунене пассажиры пересели в немецкие вагоны, и картина изменилась, как по волшебству. Игроки в карты бросили винт, все оживились, и даже “государственные старцы” стали флиртовать с дамами.

Путешественники жадно смотрели в окна, как там у немца на песках родятся буйные хлеба и его коровам в изобильных лугах не житьё, а рай. Кто-то пробурчал: “Вот увидите, скоро отсюда к нам хлеб возить станут!” И заговорили с опаской, что “колбасник”, пожалуй, и вовсе нас в полон заберёт.

Между тем поезд на всех парах нёсся к Кёнигсбергу, а Михаил Евграфович чувствовал неловкость. Он не считал прусские порядки совершенными, но видел то “разумное и благое, на чём зиждется прочное устройство общества”. И со свойственным ему сарказмом отвёл душу на пейзажах в окне: “Обиженное природой прусское поморье. Мокрое место, по которому растёт ненастоящий лес”.

Опасные для детей

Проезжая Кёнигсберг, пассажиры вздыхали: “Это было когда-то всё наше!” Отцы, мол, наши тут жили, мощи наших угодников тут лежали, и Королёвец (Кёнигсберг) был наш при императрице Елизавете Петровне. Вот она где, наша Русь православная, была! И пригорюнились патриоты, что так оплошали.

А писатель-вольнодумец записал в дневнике:

“Во всех странах железные дороги для передвижения служат, а у нас сверх того и для воровства”.

Было ему горько и больно за русского человека. Но он и представить не мог, что его произведения когда-нибудь станут на родине потенциально опасными для детей.

Сегодня власти РФ хотят поставить под особый контроль школьное изучение творчества сатирика Салтыкова-Щедрина, потому что учебники литературы “должны быть основаны на уважении ко всем страницам нашего прошлого”.

С немецкой  фамилией Дик

Однажды через Кёнигсберг проехал транзитный пассажир Лев Толстой и, глядя в окно, размышлял о своих родовых корнях.

Его предки были выходцами из Восточной Пруссии: граф Пётр Толстой с немецкой фамилией Дик и некий Индрис, в XIV веке прибывший с дружиной на Русь. Последний происходил из индийских купцов, что издревле плавали к берегам Балтики за янтарём и основали здесь маленькое княжество Галиндию до прихода Тевтонского Ордена.

Осенью 2010 года весь мир отмечал 100-летие со дня смерти Льва Толстого, в этом году отметили 185 лет со дня его рождения. И только на родине писателя молчание: упоминание его имени нынче неполиткорректно. Бородатого портрета, всем знакомого с детства, нет в официальных СМИ. Неформат.

Чтобы не воняло

Лев Толстой с дочерью

С 1880-х годов от Толстого ёжился царь, Синод, ёжилась элита. “Еретик”, обличающий православную церковь, был предан анафеме, и в посылках ему слали верёвки с мылом, чтобы он повесился, как Иуда. Сочувствие писателю выражали по всему миру, даже европейские монархи откликнулись. Император Пруссии Вильгельм II, “человек больших неожиданностей”, выразил крайнее недоумение травлей живого классика.

Лев Николаевич с церковью не примирился: “Похоронить меня прошу без так называемого богослужения, а зарыть тело в землю, чтобы не воняло”.

Уже второе столетие будоражит умы изречение Толстого: “патриотизм - последнее прибежище негодяя”. Великий мыслитель, которого ставят в один ряд с Гомером, Сенекой и Кантом, решениями двух “антиэкстре­мист­ских” судов (2009-2010) посмертно признан экс­тремистом, “возбуждавшим религиозную вражду и/или ненависть, по статье 282 УК РФ”.

Н. Четверикова


Если вам понравилась эта публикация, пожалуйста, помогите редакции выжить.
Номер карты "Сбербанка": 4817 7603 4127 4714.
Привязана к номеру: +7-900-567-5-888.







ПОДДЕРЖИ    
Авторизация
*
*
Генерация пароля